Записки у изголовья

Ах, люблю слушать это стаккато,
За осечкой осечек щелчки.
Осаждённая небом палата,
Взята миром в тугие тиски, —

Голова, голова, пропадёшь ты
За единственный ломаный грош!
В револьвере запрятаны звёзды.
Хоть одну непременно найдёшь…

Веселит всех поначалу игра.
Началась — остановить не моги?
Но от веку у любви есть сестра.
(Каждый камень — по воде шлёт круги).

Канет, канет в глубину непокой.
Пробегут коротким сном — все круги.
Есть сестричка у любви у любой.
Да сейчас нам не видать здесь ни зги…

Я прячусь до срока в кирпичных шкурах домов,
Смотрю сквозь стеклянную тусклость на провода,
И любуюсь на россыпь пока что не сказанных слов, —
Патроны в обойму. Им рано ещё, господа.

А я выжидаю, мне некуда, в общем, спешить,
Хоть зуд нарастает — в латунное Солнце стрелять,
И каждым словечком молиться, и каждым — грешить,
И вас убивать каждым словом опять и опять.

Проституткой да лукавою рабою
Краснобаям подчиняясь и лжецам,
Перестало Слово быть Собою,
Но себе построило здесь храм…

хочется в жизни (хоть раз ничего не боясь)
вывернуть винтик, второй, ну а следом и третий,
вместо учёных дискуссий нажраться и петь и
желтой подводною лодкой в ебучую грязь —

будто по лужам, под хлюпанье правильных слов
(под причитания видящих это душонок),
в стайке таких же глупышек из всех ухоронок —
прочь от ослов говорящих, от ихних основ.

Пойми же, такое небо, сказал ты, такое солнце.
Да, вижу, — тебе уютно. Живешь ведь, в себя врастаешь.
Хоть небо тебе не небо, а лишь слюдяное донце,
Ты, кажется, очень счастлив. Но бабочку не поймаешь.

С неумными и блажными, ты знаешь, что делать с нами.
Но я уж давно, поверь мне, немного хочу, ей-богу.
Всего лишь (водой сквозь сито) струиться сквозь жизнь словами.
Да полусонным морем к родному прильнуть порогу…

Пусть смущает игра смутных форм и разорванных линий
Шелестящий в пустыне песками бесплодными ум
(То накатит безудержно, то, утомленный, отхлынет,
До предела унизится мыслей бессчетных самум) —

Не страшись — в темноте, в немоте ощути невесомость,
В бесконечность потёмок продли горизонты души,
И опять догадайся, что жизнь — это, в сущности, помост.
Коль увидела Небо, ночами до смерти пляши.

Изгибайся, лети в такт безумной игре музыканта.
Флейты тэта и йота — омега и альфа твои.
Оставаясь девчонкой в потрёпанных танцем пуантах,
Ночь за ночью собою пространство и время крои.

Ведь слепой музыкант всё играет, играет, играет,
Лепит море своё из сиреневых с проседью глин,
Вал за валом бежит, вал за валом плясунью вздымает
И — на убыль идёт, умирая в беззвучии льдин.

А весна не явилась, холодного мира робея.
И любовь, как всегда, со своею сестрою в согласьи,-
Бродит где-то далеко, приблизиться к людям не смея,
Позабыв о своей над душой человеческой власти.

Снова мир оживет, сколь ни ярится ныне старуха.
Только вот до весны доживает не всякий, кто хочет.
И под лепет ручьев уж наверно помянутся глухо
Имена не дождавшихся-тех, кто зимою проглочен.

Февраль. Достать чернил и плакать.
Так вязко кровь течет по жилам,
Как будто ждет от сердца знака
Что не совсем оно остыло,

Я отогреюсь, я заплачу,
И, кровь с чернилами мешая,
Весну свою в строке означу,
Черкнув чуть наискось: «живая»…

Что знает свет о глубине,
Что знает свет?
Непостижимостям во мне
Названья нет.

В сей бесконечности — любой
Погаснет луч.
Лети к другим, Господь с тобой,
Мой мрак могуч.